Царство немертвых

Сисиф стоял на вершине горы и курил. Ему было разрешено выкуривать пять сигарет за время подъема, но он никогда не пользовался этим правом — предпочитал курить на вершине горы, после того, как табельщик поставит очередную пометку в тетради учета, а возвратный механизм начнет скрежетать, водворяя камень на место. К тому же с высоты открывался вид... чудесным его назвать было нельзя, но Сисиф, почти весь день смотрящий на серую глыбу камня, попираемую собственными руками, был рад любому разнообразию. Иногда удавалось увидеть и что-нибудь занятное: то проедет "Харон" по реке, петля которой виднелась в просвете окружающих гор; то камнепад на соседних склонах потревожит здешнюю вечную тишину.

- Эй, пожизняк! - грубо окликнул Сисифа табельщик. - Хватит стоять, у тебя еще план не выполнен.

Сисиф вздохнул, кинул недовольный взгляд в сторону табельщика, но так, чтобы тот не заметил - запросто может урезать выработку, потом проблем с комендантом не оберешься, и стал неспешно спускаться с горы, закуривая четвертую сигарету. Пятую, последнюю, он планировал выкурить внизу, у камня.

Чертыхая проектировщиков, Сисиф пробирался через ремни возвратной системы. Он все никак не мог привыкнуть к ней, хотя в ее появлении был повинен лично - упустил камень и тот, чересчур резво покатившись по склону, разбил и без того дырявый кувшин Данаид. Радости сестер не было предела, а Сисифу влепили строгий выговор и посадили в карцер. Потом к нему запихнули не в меру разбушевавшихся от безделья Данаид. Так и сидели: пятьдесят человек в тесном карцере.

Данаид приставили к делу довольно быстро - как только установили новый кувшин. Во избежание эксцессов его сделали из стали, и соединили с системой подачи горячей воды. Дело у сестер спорилось, так что перебоев с горячей водой у потребителей - администрации лагеря - не было.

Виновнику "торжества" пришлось сидеть дольше - пока проектировали и монтировали механизм возвратной системы, а когда узника освободили, его гора, исхоженная и изученная вдоль и поперек, превратилась в чужеродный механический организм, которого Сисиф не понимал, но к которому очень скоро привык. Жаль было только той единственной свободы, что была у него раньше: свобода выбирать, с какой стороны вкатывать камень. Да еще механизм, будто назло, построили на самом тяжелом для подъема склоне горы. С тех пор Сисиф и стал заядлым курильщиком, заново подарив себе иллюзию свободы выбирать: когда поднимать камень. Но все-таки иллюзию - на нем дамокловым мечом висел план, а табельщик зорко следил, чтобы Сисиф не стоял без дела слишком долго.

Еще издали Сисиф заметил, что на камне кто-то сидит. Ускорил шаг. Какой-то человек, оседлал серую глыбу будто коня, и с показным удовольствием потягивал папиросу, имея настолько безмятежный вид, что точно бы начал болтать ногами как ребенок, если бы не толща камня под ним.

Когда Сисиф приблизился, незнакомец легко соскользнул вниз, вынул из кармана коробку папирос и протянул их, открывая крышку. Сисиф взял папиросу, потом вынул из-за уха последнюю сигарету в качестве ответного жеста, сопроводив его сознательным вздохом. Незнакомец вздох понял правильно и от сигареты отказался, кивнув на коробку: дескать, у меня много, а тебе нужнее будет. Сисиф достал зажигалку, прикурил сначала сам, потом, будто спохватившись, предложил чужому. Тот с благодарностью затянулся, выпустил облако серого дыма, и ободряюще улыбнулся, чем окончательно расположил Сисифа к себе.

- Устал? - сочувственно спросил незнакомец после третьей затяжки.
- Я не помню, что это такое, - скрипуче ответил Сисиф, удивляясь звуку собственного голоса и стараясь вспомнить, когда он говорил последний раз.
- Не надоело? - продолжил капать на отсутствующую мозоль незнакомец.
- Я не помню, что значит надоело, - не порадовал все так же безучастный Сисиф.
- Надоело, это когда тебе больше не хочется делать то, что ты делаешь, - чужак был само терпение.
- Тогда: да. Надоело. Очень. - соврал Сисиф.
- Пойдем со мной? - незнакомец решил, что добился своего. - Моя лодка совсем недалеко.
Вместо ответа Сисиф сел на землю, прислонившись спиной к камню. На его лице было явственно начертано только одно желание. Но чужак вовсе не собирася оставлять его в покое:
- Так что? Пойдешь со мной?
- А толку? - Сисиф с трудом подбирал почти забытые слова. - Отсюда все равно не сбежать.
- И это говорит Сисиф! - незнакомец сверкнул глазами. - Ты дважды отсюда сбегал.
- Трижды...
- Тем более! И если ты забыл, как это делается - я напомню тебе! - чужак, не дожидаясь ответа, решительным шагом направился к табельщику, подозрительно косившемуся на творившееся нарушение Положения об исправительных работах.

Сисиф прикрыл глаза, стараясь отрешиться от назойливости дня. Но слова незнакомца звучали в ушах, беспокоя, казалось, навсегда увядшую душу. Ах, зачем, зачем этот чужой человек, слишком живой для этого места, нарушает Сисифов труд, зачем пытается забрать отсюда самого Сисифа, навевая нежеланные воспоминания. Да! Было время - он был молод, хитер и хватался за жизнь используя все возможности. Было время... так давно... целую вечность назад. Теперь же Сисифу нужно было совсем другое - выполнить план, молча посидеть с Танталом и уйти в свою каморку.

- Просыпайся, пожизняк! - привычно грубый голос табельщика вырвал Сисифа из пучины соглашательства, а пинок заставил открыть глаза.
- Полегче, - чужак отпихнул учетчика от Сисифа. - Не на зоне.
- Где? - не понял грубиян.
- Неважно. Иди уже, - подтолкнул в спину табельщика незнакомец, а когда тот вернулся на свое место, подсел к Сисифу. - Я договорился: он отпускает тебя до первой проверки.
- Но как...
- Элементарно! - чужак не дал договорить, ошибочно посчитав, что знает о чем его спрашивают. - Будет каждый день ставить тебе палок по плану, и счетчик подкрутит. Но если нагрянут вертухаи...
- Кто?
- Неважно. Если тебя хватятся, он скажет, что в то утро ты не явился на работу.
- Опять в карцер посадят... - грустно протянул Сисиф.
- Перетерпишь, - беззаботно отмахнулся чужак. - Пойдем. Кстати, меня Птиц зовут.
- Птица? - переспросил Сисиф, поднимаясь.
- Не птица, а Птиц, - поправил чужак. - Идем? Тебе вещи какие-нибудь забирать надо?
- Нет, - Сисиф неуверенно помотал головой, пытаясь поймать мысль... - Стой! Что ты ему дал за меня?
- Коробку папирос.
- Как же ты теперь без курева?
- Я не курю, - улыбнулся Птиц. - А ты как-нибудь перебьешься, да?
Сисиф зачем-то кивнул и побрел к реке.

Обещанная лодка оказалась довольно крупной баржей, одиноко стоявшей у пустого пирса. На выщербленный каменный берег был перекинут трап, к которому и направился Сисиф. Но Птиц схватил его за руку:
- Мой корабль не для того, чтобы на нем плыть, - Птиц указал на толстые канаты, брошенные на берегу. - Он плывет на мне.
- Но сейчас же он никуда не плывет, - удивился Сисиф запрету подниматься на палубу.
- Корабль - это мое наказание, - терпеливо объяснял Птиц. - Ты же не просил меня катить твой камень? Наши наказания - только для нас.

Сисиф не ответил, потому что Птиц был прав. Каждый имел право ревностно хранить свою эпитимью: очень часто, а последние сто лет, с тех пор, как в Департамент Назначения Наказаний начали нанимать умерших психологов - всегда, определенные умершим наказания затрагивали самые потаенные и тонкие струны жизни и характера человека.

- А подниматься на борт, - продолжил Птиц, когда понял, что комментариев не будет. - Тебе и вовсе не надо.
Сисиф пожал плечами, выказывая равнодушие, но не высказать единственно волновавший его вопрос не мог:
- Как же мы поплывем?
- Пойдем по берегу. Не очень быстро, зато для здоровья полезно, - Птицу, похоже, еще не надоело шутить над своим положением. - Я потащу лодку. Ты, если хочешь, можешь мне помочь.

Сисиф опять не ответил, он вообще был немногословным - отвык за столько-то лет. Снова не дождавшись комментариев, Птиц отвязал свой баркас от ржавого столба, заменившего причальную тумбу, подобрал один из канатов, и потащил лодку вниз по течению. Через пятьдесят шагов он почувствовал, что идти стало легче, это Сисиф выловил один из канатов, успевших уползти в воду, и догнал Птица.

Шли они долго и очень сильно устали. Не от того, что тащили баржу на себе - она спокойно плыла по течению и требовала только усилий держать ее возле берега. Но сначала Сисиф привычно принялся изображать своим сухоньким телом тяжелую работу, а потом и Птиц включился в игру, пару раз даже упав от напряжения. Так что к месту стоянки оба подошли выбившиеся из сил, но довольные - работа проделана большая, результат наблюдался на лице, а что еще надо мужчине, чтобы чувствовать важность своего дела?

Пока Сисиф вязал узел на чахлом деревце, удачно растущем около их стоянки, Птиц вылавливал из реки болтающиеся там канаты, а заодно и привязанные к ним широкую доску, заменяющую трап, и бочонок, в котором были собраны нехитрые Птицины пожитки. Делал он это неприлично долго, так что Сисиф, уставший сидеть без дела, собрал по окрестностям топливо для костра, и теперь грел спину ласковым огнем - от реки в сумерках тянуло прохладой.

Выловленный, наконец, бочонок Птиц прикатил к костру. Достал циновку и шкуру какого-то животного, бросил их Сисифу.
- Твоя постель.
- А еда есть?
- Есть и пить, - попытался скаламбурить Птиц, выуживая кусок солонины, бутыль вина и мешочек сухарей.
- Мало, - беспощадный Сисиф трезво оценил свой голод, не зная на что обрекает Птица.
Не говоря ни слова, Птиц всучил еду Сисифу, и неуверенным шагом направился к кораблю. Перед трапом он остановился, сиротливо оглянулся, ища поддержки. Ничего не обнаружив, Птиц посмотрел немного на Сисифа, весело трескавшего сухари, и со злости чуть ли не запрыгнул на корабль с берега.

Прошло достаточно много времени до того, как Птиц вернулся. Он безмолвно вышел из окружающей темноты - ночь уже взяла свое, положил что-то большое в бочонок, расстелил принесенную циновку около костра, и лег, отвернувшись от Сисифа, показывая, что общаться сегодня не намерен. Сисиф не возражал - он успел прикончить солонину и дожевать сухари, а пустая бутыль очень удобно лежала под головой. К тому же, его занимала одна мысль, которую он думал, пока, вслед за Птицем, не уснул.

Страшные крики разбудили Птица посреди ночи. Туго соображая со сна он дернулся было растолкать Сисифа, но обнаружил, что его циновка пуста. И все стало ясно: прикидываясь дурачком Сисиф делал вид, что ему совершенно безынтересно, что творится на лодке, а сам только ждал удобного случая, чтобы оказаться в дураках настоящих.

"Какой идиот!" - сердито думал Птиц, подходя к кораблю. Подниматься на палубу не хотелось, он надеялся, что еще минимум два дня будет избавлен от этой необходимости. Однако Сисифа надо было спасать - если не из человеколюбия, к которому Птиц никогда склонен не был, так хотя б из соображений комфорта - за тысячелетия бесполезного труда Сисиф обрел такую выносливость, что орать мог очень и очень долго, лишая возможности спокойно отдохнуть. А еще Птицу было интересно, что же такого крикливого привиделось его попутчику.

Трап неприятно качался, пока Птиц поднимался по нему. У самого края эгоистичный спасатель остановился, собирая последние крохи сомнения. Надо. Зажмурив, по привычке, глаза, Птиц заглотнул свежую порцию затхлого воздуха и несмело шагнул вперед.

Его выбросило из сна около трех часов ночи. Еще не оформившаяся мысль настойчиво стучала в голову. Повинуясь ее стуку, он встал и оделся. Умылся. Проскользнул на кухню и соорудил некое подобие завтрака: кофе, подсушенный тост с сыром и консервированный персик.
- Куда это ты собрался? - грозный окрик матери, стоящей на пороге кухни, оторвал его от чтения вчерашней газеты.
- Привет. ма. Я еду в Москву.
- В какую Москву!? Четыре утра! Куда? Ты с ума сошел? Что случилось? - вывалила на него ворох вопросов обеспокоенная мать.
- Ма. Все в порядке. Ничего не случилось. У меня есть дело, - сдержанно попытался отбрыкаться он.
- Ты хочешь, чтобы я померла? Покоя нет! К Ольге собрался? Как кирпич на голову! Она тебя выгонит! И правильно сделает! - после этой тирады мысль оформилась и вломилась в голову радостным бзиком.
- Да. Я еду к Ольге. Будет не рада? Вот и проверим заодно.
В половине пятого он шанул за порог. Дом спал, город тоже. Не спал только он, влекомый окрепшей, превратившейся в идею, мыслью на первую электричку до Москвы. В поезде он начал сходить с ума - что если этот ночной бзик нужен лишь ему самому. Вдруг прогонит или будет не рада? Неизвестно еще, что хуже... Перед ним лежал долгий путь сомнений и ненужных раздумий, все же приближающий к заветной цели.
Вокзал, забытый проездной, касса метрополитена, странно много народу в столь ранний для воскресенья час.
Цель близка. Автобуса нет, как и сил ждать. Резвым шагом, подталкиваемый в спину идеей и морозцем, он прошел по знакому пути в рекордные сроки. Вот дом, подъезд. Достает мобильный телефон, набирает номер. Разумеется, будит.
Все чувства в смятении. Он столько раз прокручивал в мыслях этот разговор по дороге, что сейчас сбивается, путает окончания и говорит: "Как ты смотришь на то, если я приехал!" - в трубке замешательство, пауза: "Ты... где сейчас?".
Он понимает, что все напутал, и говорит как есть, без придуманных украшательств: "У твоего подъезда"...

Рядом тихо постанывает Сисиф. Птиц, сгорбившись, сидит рядом, спиной к нему. Он словно постарел лет на двадцать, лицо его, мокрое от слез и пота, сморщено гримасой боли и отчаяния, он дрожит, и пытается не отпустить реальность. Пытается вспомнить во что бы то ни стало, чем же закончился тот утренний прыжок в неизвестность. Пытается, даже зная, что ничего у него не получится - он будет снова и снова прокручивать в голове всплывший из глубин памяти, но такой важный для него, эпизод, с каждым разом вколачивая себя глубже в болото апатии, а потом, когда снова убедится в своем бессилии самостоятельно что-нибудь вспомнить, он добровольно пойдет на корабль в надежде, что тот сжалится над ним и покажет воспоминание до конца. Но корабль только увлечет его дальше, заставит забыть то, с чем Птиц поднимался на борт, даст ему новый вопрос, на который Птиц не сможет найти ответ самостоятельно, и который забудет, как только поднимется на борт в следующий раз.

- Хоть бы предупредил, - прохрипел Сисиф, когда пришел в себя.
- Хоть бы послушал, - ответил Птиц, не оборачиваясь.
Сисиф попытался подняться. Не вышло. Тело ломило так, будто его два дня валяли в маслобойке. А вот голова была на удивление ясная, настолько, насколько это вообще возможно, когда в мозг отовсюду приходят обжигающие сигналы о боли. Но главное - исчезло тоскливое чувство беспомощной безнадежности, с которым Сисиф жил целую вечность.
- Что ты видел? - спросил вдруг Птиц, в котором любопытство временно взяло верх над самокопанием.
- Видел... - вопрос удивительно вторил собственным мыслям Сисиф. - Помню только, что было очень больно, невыносимо, невозможно... я бы обязательно умер, если бы уже не сделал это раньше.
- Тут тебе повезло, - мрачно пошутил победивший в Птице сарказм.
- Но боль, это ерунда, она пройдет, - голос Сисифа зазвенел от превкушения. - Я не знаю, не понимаю, чем хотел наказать меня твой корабль, но... ты слышишь? У меня болит все тело, мне больно даже моргать...
- Но не говорить, - ехидно вставил Птиц, которого пока не отпустил сарказм.
- Зато я снова хочу жить! - не слыша ничего вокруг, Сисиф упивался новыми ощущениями. - Хочу увидеть солнце, вдохнуть ласковый утренний ветер, полный приятных запахов, обнять женщину...
- Знатно тебя торкнуло, - горестно изрек Птица, безрезультатно пытаясь погрузиться обратно в воспоминание.
- Как?
- Неважно, - вымученно отмахнулся Птиц, - И что ты будешь делать?
- Для начала - отдохнуть, чтобы перестало болеть все тело. А потом превратить одну свою ложь в правду, - даже несмотря на боль, Сисиф сиял как солнце, радуясь новизне давно забытого.
- Ты про третий побег? - победивший в Птице сволочизм не дал Сисифу эффектно закончить мысль. Тот как-то потускнел, и Птицу стало стыдно. Удивленный этим, он решил пояснить. - Не обижайся. Я сразу понял - мы твою историю в школах проходим.
- Почему не сказал? - буркнул Сисиф.
- Есть люди, - начал издалека Птиц, - которые физически не могут не врать. Ложь для них такая же потребность, как сон и еда. Судя по тому, что я о тебе знаю - ты как раз из таких. Вот я и подумал: тяжело ему, столько лет врать было некому. Смолчу, думаю, мне все равно, а человек хороший.
- А сейчас почему сказал?
- Уж больно ты разошелся, - Птиц улыбнулся, чему удивился снова, но закончить решил на той же волне, самодовольно. - Надо было тебя срезать.
- Сволочь, - беззлобно прокоментировал Сисиф.
- Искренне ваш, - устало ответил Птиц, у которого вместе с развязкой темы прошел и всплеск интереса. На первый план снова вылезло недавно увиденное, и Птицу надо было остаться наедине со своими мыслями. Он добрел до своей циновки, лег и притворился, что пытается уснуть.
Сисиф, и так лежавший, просто дополз до своего места, но сон к нему не шел.
- Птиц! - так и не уснувший Сисиф решил потревожить товарища. - А ты то что видел?
- Кончик радуги, - буркнул Птиц. Больше он говорить не собирался, и Сисиф предпочел расспросы не продолжать. "Захочет - сам расскажет" - обманывал он себя. Обманывать было приятно, и Сисиф немедля обкрутил себя вокруг пальца еще несколько раз, пока не пришел к выводу, что обманывать самого себя неинтересно. Обманув, таким образом, себя еще раз, Сисиф удовлетворился, но не успокоился: тело болело меньше, но болело и спать не давало. Небо интереса не представляло — звезд на нем не было, так что лежать на спине было скучно.

Так как Птиц спал, и прекращать притворяться не собирался, Сисиф, наплевав на боль, встал и поплелся к реке, где ему взбрело в голову немного поплавать. Не раздеваясь, он прыгнул в темную воду, сделал несколько мощных гребков, нырнул, пытаясь достать до дна. Когда его руки наткнулись на что-то твердое и шершавое, сильно напоминающее камень, который Сисиф таскал в гору, он не шутку перепугался. "Догнали" - пульсировала лихорадочная мысль, пока Сисиф панически всплывал на поверхность. Со страху он потерял ориентир, поэтому, всплыв, обнаружил себя на противоположной стороне реки. Вокруг было тихо, никто не хватал его за ягодицы, и не утаскивал под воду, чтобы потом водворить на законное место.

"Какое-никакое, а развлечение", - решил Сисиф, и выбрался на берег. Здесь было повеселее - песчанный пляж и островки зелени там, где желто-бурая полоса сменялась блеклой землей, упирающейся в бесплодную серость скал. Под давлением обстановки Сисиф вспомнил cвою одинокую гору и вид, что приоткрывался с нее. Вид... маленькая загогулина реки, по какому-то недоразумению прорывающаяся сквозь вездесущее кольцо гор, да небольшая долина, в центре которой возвышалась Сисифова гора, а на краю - у реки - примостился распределительный центр: административное здание и три барака для перемещаемых лиц. Раньше в бараках жили новенькие в ожидании своей участи, потом здесь устроили перевалочный пункт, который часто пустовал - умерших возили на быстроходных "Харонах" в совсем уж отдаленные места, так что останавливаться так близко ко входу в Аид не было никакого смысла, и теперь в этих бараках жили отбывающие наказания местные. У Сисифа была, на правах старожила, чудная комнатка с видом на плац, бывшая надзирательская. Менее именитые обитатели долины ютились в общем помещении, соседний барак отдали сестрам-черпальщицам и присматривающей за ними белокурой бестии, которую, кажется, боялся даже начальник распределительного центра. В третий барак из первого выселили Тантала - он вечно слонялся без дела, да еще своим наказанием мешал другим: если Тантал хотел спать - в бараке пропадали кровати, если хотел пить - высыхали кувшины с водой, если было холодно - исчезали одеяла...

Когда обнаружили, что пропали все Данаиды, терпение лопнуло, и Тантала выставили в дальний барак, строго-настрого запретив приближаться к столовой, питьевой воде и женщинам. Нашлись темные личности, которые захотели увеличить свой незатейливый скарб за счет других, свалив все на бедолагу Тантала. Тот так сильно разозлился, что виновных отыскали в течение часа: желание Тантала восстановить свое честное имя было таким сильным, что воришек буквально выкинуло с утреннего построения, стоило только Танталу приблизиться к плацу на сто метров.

Негодяев схватили, и по ходатайству начальника центра перевела в места столь ужасные, что даже суровые матросы прибывшей за преступниками висельной галеры "Харон-23" мрачнели, стоило их только спросить о месте назначения.

Тантал Сисифу нравился. Симпатия эта была взаимной, и Тантал время от времени захаживал на гору - посидеть на вершине. Они почти не разговаривали: Сисиф обозревал окрестности, а Тантал изо всех пытался думать, что Сисиф ему неприятен. Так они и сидели, пока их не выгоняли ремонтники, пришедшие провести ТО возвратной системы. Отосланные Тантал с Сисифом медленно спускались с горы, попутно совершая акты саботажа: знакомый с устройством возвратной системы Сисиф указывал приятелю на какую-нибудь шестеренку поважнее, которую Тантал начинал страстно желать, отчего вещица тут же пропадала. Ремонтники недобро на них косились, но сделать ничего не могли - пожизняков разве что в карцер посадишь, но толку от этого будет ноль. Сисифу - отдых от бессмысленной работы, а без Тантала будет некому раздвигать воды реки, чтобы караваны с грузами перебирались посуху, не ожидая подолгу, когда Департамент Транспорта соизволит прислать баржу.

Как ни странно, шкодничество было весьма распространено среди "старичков", то ли из-за безнаказанности, то ли от скуки. Все-таки, следует менять наказания за грехи время от времени, хотя бы раз в тысячу лет.
Старомертвых, впрочем, оставалось совсем мало: все чаще и чаще их амнистировали и отправляли в места с условиями получше. Оставляли только тех, кто издавна стал достопримечательностью Царства Мертвых. Прочие же сменялись с такой быстротой (для пожизняков), что...

Почуяв неладное, Сисиф оборвал свои воспоминания, так что едва-едва подступившая мысль об абсурдности палочной системы не успела окрепнуть и дождаться своей очереди на размышление. Тревога эпицентром землетрясения засела в животе, рассылая по всему телу сейсмические волны. Рядом было по-прежнему пусто, а на другом берегу Птица медленно, неуверенной поступью, вышагивал к кораблю.

Не раздумывая ни секунды Сисиф кинулся в тихие воды, усиленно работая руками быстро пересек реку и выскочил на берег. Но опоздал: Птиц уже делал последний шаг. На этот раз он почти не раздумывал.

На него оглушительно упали звезды. Ночь, пронзительная, как расстроенная скрипка, безраздельно властвовала в горах, даря чувство одиночества всем того хотевшим. Воздух был неприятно чист и приятно свеж, под ногами, пытаясь успокоить, шумела река, снег красиво отражал свет звезд. Дерево за спиной, шершавое и холодное, надежно подпирало шатающееся мироздание и закрывало от любопытных глаз отсутствующих прохожих. Ее шуршащие шаги постепенно становились ближе. Но почему так долго? Вдруг, громом небесным, еле слышно донеслось "Ты где?". Не откликаться было глупо и странно, так что на второй раскат грома он вышел на тропу.
Блеск глаз: то ли звезды в слезах, то ли слезы от звезд, не разобрать. Улыбка, теплая, как тогда... когда? Руки ложатся на шею, как всегда требовательно-ждуще. Знакомая талия послушно заперлась замком рук в ответ. Хмельное дыхание коснулось лица, взволновало, теплые губы еле слышно зашептали скороговор...

- Птиц! - бил по щекам лежащего без сознания товарища Сисиф. - Очнись!
И Птиц потихоньку выныривал из сладкого дурмана воспоминаний. Вместе с возвращающимся сознанием приходило чувство вины - в этот раз он сдался так быстро, как никогда прежде. Даже не попытавшись всерьез вспомнить тот эпизод его жизни, Птиц помчался (так ему казалось) на корабль за следующим, надеясь, что его будет не так мучительно вспоминать.
- Может быть хватит? - спросил Сисиф, когда убедился, что Птиц очнулся.
- Что хватит? - не понял краснощекий товарищ.
- Пытаться найти себя на этом корабле! Возвращаться на него раз за разом, чтобы найти этот гребанный ответ!
- Я что, разговаривал, пока был без сознания?
- Да.
- Но ты же нашел себя на корабле, - Птиц поднял глаза на Сисифа. - Почему тебе он помог?
- Этого я не знаю. Но тебе он не может помочь, ты ведь сам говорил, корабль - твое наказание. Ну так смирись с этим!
Птиц поморщился, поднимаясь на ноги, неоконченный показ прошлого оставил только головную боль. Впрочем нет - старое воспоминание он оставил тоже.
- Теперь я понимаю, зачем мне пришло в голову взять тебя с собой, - осторожно улыбнулся Птиц. - Давай ты мне поможешь? Я расскажу тебе, что видел на корабле, а ты будешь потом мне напоминать. Может быть, связав все воспоминания я смогу составить общую картину. Не очень-то приятно себя чувствуешь, когда выдран здоровенный кусок прошлого.
- А ты уверен, что тебе это нужно?
- Это ведь мое наказание, - обреченно произнес Птиц. - Значит, надо с ним бороться.

Идиллия вечера: неспешный разговор, приглушенный свет (и не спрашивайте, как это можно сделать с костром), аромат асмодея, горький как свобода, но с привкусом, глубоким как жизнь. У огня двое - им не нужно ничего делить и доказывать, одному из них - даже себе. Мужчины тихо разговаривают, посмеиваются и кажутся довольными жизнью, которой у них нет. У одного - только на время. В воздухе разливается пока еле слышный аромат жаренного мяса, и это многое объясняет — мертвяку мясо может достаться только по праздникам, да и то если в Отделе снабжения что-то напутают.

В желудке неприятно заурчало. Что-то новое. Опять. Когда-то он не мог даже видеть, сейчас доступны все органы чувств, и он начал слышать свое тело. Значит ли это, что его все сильнее затягивает сюда? Не второй ли это тревожный звонок после того, как три пары злыжелтых глаз заметили его, хотя раньше он внаглую проходил мимо не скрываясь. Звоночки тревожили, но отказывать себе в удовольствии путешествовать сюда он был не в силах. Пусть даже на это с каждым разом уходит больше денег, пусть возвращаться становится труднее - ради другого мира он готов на многое, лишь бы променять серость своей жизни на обычно недоступные ему приключения.

Двое у костра зашевелились - пора снимать мясо. "Пора и мне" - решил он, время поджимало - на этот костер он наткнулся в самом конце сегодняшнего визита. Он закрыл глаза и сосчитал до пяти. Здешний мир полыхнул красками, но не исчез. Он удивленно озирался. Еще мгновение у него ушло на осознание неприятного факта: заперт. К удивлению обладателей трех пор злыжелтых глаз, наблюдавших за ним, он не стал обрушивать на себя водопады упреков и возводить крепость задних мыслей. Вместо привычного в реальном мире, он встал и пошел к огню.

- Сисиф, как ты думаешь, - Птиц лениво помешивал угли в костре. - А за что твоего табельщика наказали.
- Ни о чем таком я не думаю! - Сисиф даже приподнялся на локте от удивления. - Чего это ты вспомнил?
- Не знаю... вот кем надо быть, чтобы в качестве наказания получить работу учетчика?
- А у меня встречный вопрос, поинтереснее. Интимный. Можно?
- Только не спрашивай меня, откуда берутся дети, - снимая с костра котелок, пошутил Птиц.
- Это я и сам знаю - трижды женат был.
- Враль и хвастун, - улыбнулся Птиц, пробуя ложкой варево. - Давай свой вопрос.
- Как ты умер? - выпалил Сисиф, пока Птиц не передумал.
- А я не умер, - как можно буднично ответил Птиц, огорошив Сисифа. - А что это мы варим?
- Отвар из асмодеев, бодрящая штука, - на автомате ответил Сисиф, приходя в себя. - А как?..
- Добрый вечер, - именно эту минуту выбрал незнакомец, чтобы появиться из кустов.
- О! - Птиц широко улыбнулся. - Сферический рояль в кустах, избавивший меня от необходимости отвечать на неприятный вопрос.
- Я, кажется, невовремя? - смутился незнакомец, переминаясь с ноги на ногу.
- Зависит от того, чья точка зрения тебе больше нравится. То, что ты спас меня от неприятного разговора ты, разумеется, уже слышал. Следовательно, с моей точки зрения, ты как никогда вовремя. Моего друга ты лишил возможности удовлетворить свой интерес, а значит, для него ты чертовски не ко времени. Но выбирать тебе. - Птиц немного помолчал, разглядывая незнакомца. - Вижу, ты мучаешься выбором. Я облегчу его: твое появление не изменило конфликт интересов, ты только отсрочил кульминацию. Так что твой выбор важен только тебе. Решай.
- Тогда я предпочту вашу точку зрению, мне совсем не хочется быть не к месту, видите ли, у меня выбора другого не было, кроме как пойти к вам.
- Прекрасно! Выбора не было, а мы его тебе предоставили. Меня зовут Птиц, этого надутого сыча следует величать Сисиф. А как твое имя?
- Сисиф? Неужели тот самый, который?..
- Послушай, Птиц, - оборвал Сисиф чужака. - Похоже он учился у тебя игнорировать вопросы.
- Простите, - незнакомец смутился, поняв намек. - Мне бы не хотелось говорить свое имя, это, знаете ли, плохая примета.
- Не думал я, - наседал Сисиф. - Что мертвые верят в приметы.
- Браво, мой друг, - подал голос заскучавший Птиц. - А ты парируй, если можешь!
- Тут нечего парировать. Видите ли, я вовсе не мертвый...
- Какой удар! - Птиц посмотрел на Сисифа. - Везет тебе на немертвых.
- Вам тут маслом, что ли, намазано?
- Мясом? - робко предложил незнакомец.
- Наглец, - с довольной улыбкой поддержал предложение Птиц, чем смутил того еще больше.
- И как же нам называть тебя? - неприязненно спросил Сисиф.
- Давай звать его сферическим роялем? - предложил Птиц. - А сокращенно будет Сферрояль. Звучит по-королевски.
- Я согласен, - Сферрояль опустился на землю рядом с костром.